Окруженные безвременьем, мы кутаемся в одежды собственных надежд и иллюзий,  уныло бродим по уставшей вселенной и ищем глазами другого такого же странника. Ветки самшита и тиса окружают наш путь, а одинокость поглощает каждую мысль.

Мы пытаемся обогреть себя, раздевшись, выставив напоказ все, что есть за душой, под душой и перед душой. Смешная попытка. Становится лишь еще холоднее. Озябшие фигуры в ночи не различают силуэты друг друга и светят фонариком, но тьма не пропускает свет. 

 Над нашей головой больше нет ни одной звезды. Они погасли. В наших сердцах тишина,  а вокруг разливается сплошная горечь кислотного цвета. Чтобы не видеть ее, мы надеваем яркие очки, а, охраняя собственное тело от враждебного мира, нам приходится заворачивать его в яркие балахоны.

Усталость окутывает, усталость завораживает и останавливает несущийся поток. Ее надо сломать. Мы берем в руки ослепительную фольгу, кричим нечеловеческим голосом, пытаясь отогнать усталость. Напрасно. Она подступает и одурманивает манящим спокойствием и тишиной. Нужен бы крест, нужна защита. Где же он? Мир окунулся в язычество. Тогда мы берем своего Бога, раскрепощение, и, неумело вертя им во все стороны, пытаемся защититься от всех напастей. Ваша же планета безмерно далека, вы не показываете нам, как надо крестить этот мир. Вы стоите в стороне и осуждаете. Становится еще холоднее.  

Болезненное желание нашего поколения стать ярче, экстравагантнее, необычнее, эпатажней – от простого одиночества. Наш мир – это мир, который мы представляем, опустив уставшие веки и растворившись в глубине своих мечтаний. А та, своя собственная галактика, должна быть страннее, привлекательнее всех других, глядишь, кто-нибудь в нее и заглянет кроме тебя. Нет сил бороться. Когда нам безудержно повторяют сотни правил, прецедентов, последствий, причин и следствий хочется вырваться из порочного круга обвинений и предостережений. Хочется выбраться из тюрьмы опыта предыдущих поколений и предупредительности во всем, хочется простора вокруг, свободы, но свободы не в собственном одиноком мире, а свободы с равными. С понимающими. С думающими не только о себе. От безвыходности мы красим свои мысли в желтую краску, надеваем на душу, что попало, и почти маршем идем на променад ваших поломанных надежд и ожиданий. А над нашей головой по-прежнему нет ни одной звезды, а ваша планета по-прежнему безмерно далека.

А Вы знаете, как это –

Весь мир ненавидеть палача любовью?

Как запереться в клетчатую рубаху

И закрыться на пуговиц замок.

Надеть очки, желательно от солнца,

Чтоб оно тебя не разглядело взглядом.

Заткнуть уши, уходите, люди-твари.

Не прорветесь в меня ни обманом, ни словами.

Оставьте меня в моей клетчатом доме,

Укутайте глубже в береговой гранит.

Ведь баюкать людей в их горе – это не ваше.

Ведь так?

А знаете, мою голову сотворил краснодеревщик.

Он пьян был, потому и красный.

И теперь у меня в полушариях мозга

Раскинулись, разветвились не извилины, а терема.

Правда, кривые и покосились, но это все не беда.

Были и церковки. Да их разрубили внутри же,

Растащили по бревнам, сбросив кресты. Какого?

Деревни теперь без постов, без священников и без храмов.

Я пылала, чувствовала всей больной головой,

Как внутри святые иконы сжигают, попов отравляют,

Как последний крест с треском наземь упал,

Как сам Бог терема мои к черту послал!

А Вы знаете, как это –

Ненавидеть собственную деревянную голову?

Как разрушить мысленно все эти чертовы терема

И как разбиться вдребезги о гранит ума?!

Караул! Неужели вот так с самой крыши

Ума и плюнете? Неужели вот так по-варварски,

По-кощунски, уйдя, бросите?

Неужели в вашем насквозь табаком, алкоголем

Порочно пропитанном, грязью облитом мире

И следа моего безмерного «Я» не осталось?

Стыдно ведь вам, но молчите. Приказ. Выполняйте.

Остолбенели? Самодовольно разинутый рот закройте.

Это все пошленько, это искусственно, зло.

Не так. Слышите? Ка-ра-ул! Так лучше?

Естественнее? Правдивее? Смелее? Так – для вас?

Алмаз. Опять ваши предложения?

Отвяжитесь. Не надо. Грубо? Не ожидали?

Груда камней под ногами валяется.

Вам не убрать? Ну да. Белоручка, с дороги.

Слышите? Вон! Убирайся, меня бросающий!

Стыд. Ненавижу. Глаза на вас смотреть измучила.

Бросили? Кто-нибудь помогите, пожалуйста…

Ах, да. Вам же надо…Тогда: «Ка-ра-ул!!!!!!!»

«Теперь я не один, со мною Бог».

«Я боюсь, но не очень»

«Би-ба-ба-ба-ба-ба-бу-бу-бу-бу-у-у-у-у-у. Там, где солнце прячется в кирпичах».

«Прорехи в боку…Раз…два…три…четыре»

«Я такой дядечка особенный. Кто мне поверит, старенькому дяденьке?»

 «Где-то там город, лица, а у меня люди…»

«Мое сердце вечером просто сообщает мне любовь»

«Такое впечатление, что я все время думаю. Легко сказать, если я никогда этого не думал. Они меня останавливают»

«Помню величие довоенного Дворца, Янтарную комнату, еще ту, настоящую. Венчание в  Софийском соборе дядюшки. Свою любимую школу, где коридоры мы называли «колбасками». Ненавистного математика, которому весь Пушкин дал прозвище «Лимон». Помню, что в основном были деревянные двухэтажные постройки. А еще, конечно, нашу огромную довоенную квартиру, занимавшую почти весь этаж дома. Там была ванная с большим окном, ореховая мебель с инкрустациями, много картин и книг. Помню безмятежность, покой и размеренность жизни в нашей уютной квартире с ласковыми и заботливыми родителями, как читала книги в выдвижном ящике стола, «делая уроки», и танцевальные вечера, которые мы устраивали по очереди у знакомых рябят. Помню и двух закадычных друзей – Костю и Женю. Одно из последних воспоминаний довоенного периода – счастливые лица одноклассников, строивших планы на будущие. А затем - ужас встречи с войной: всех мужчин из Пушкина вывезли, в городе остались только женщины, дети и старики... Помню инкрустированный перламутром столик: перед тем, как навсегда покинуть дом, я успела выковырять одну из пластин. Она до сих пор у меня хранится. Помню сгоревшее кресло на пепелище уже после войны.